arafelka

Друзья!
Не проходите мимо

1. Есть ли у Вас графический планшет?
2. Можете ли Вы отдать его во временное пользование на две недели?

Беру под свою ответственность, бережное отношение, любовь и ласку гарантирую. Спасибо за внимание, Ваш звонок очень важен для нас!

Фельдшер распахнул торжественно дверь, и появилась мать. Она как бы влетела, скользя в валенках, и снег еще не стаял у нее на платке. В руках у нее был сверток, и он мерно шипел, свистел. Лицо у матери было искажено, она беззвучно плакала. Когда она сбросила свой тулуп и платок и распустила сверток, я увидел девочку лет трех. Я посмотрел на нее и забыл на время оперативную хирургию, одиночество, мой негодный университетский груз, забыл все решительно из-за красоты девочки. С чем бы ее сравнить? Только на конфетных коробках рисуют таких детей — волосы сами от природы вьются в крупные кольца цвета спелой ржи. Глаза синие, громаднейшие, щеки кукольные. Ангелов так рисовали. Но только странная муть гнездилась на дне ее глаз, и я понял, что это страх, — ей нечем было дышать. «Она умрет через час», — подумал я совершенно уверенно, и сердце мое болезненно сжалось...

Ямки втягивались в горле у девочки при каждом дыхании, жилы надувались, а лицо отливало из розоватого в легонький лиловатый цвет. Эту расцветку я сразу понял и оценил. Я тут же сообразил, в чем дело, и первый мой диагноз поставил совершенно правильно, и, главное, одновременно с акушерками — они-то были опытны: «У девочки дифтерийный круп, горло уже забито пленками и скоро закроется наглухо...»

— Сколько дней девочка больна? — спросил я среди насторожившегося молчания моего персонала.

— Пятый день, пятый, — сказала мать и сухими глазами глубоко посмотрела на меня.

— Дифтерийный круп, — сквозь зубы сказал я фельдшеру, а матери сказал: — Ты о чем думала? О чем думала?

И в это время раздался сзади меня плаксивый голос:

— Пятый, батюшка, пятый!

Я обернулся и увидел бесшумную, круглолицую бабку в платке. «Хорошо было бы, если б бабок этих вообще на свете не было», — подумал я в тоскливом предчувствии опасности и сказал:

— Ты, бабка, замолчи, мешаешь. — Матери же повторил: — О чем ты думала? Пять дней? А?

Мать вдруг автоматическим движением передала девочку бабке и стала передо мною на колени.

— Дай ей капель, — сказала она и стукнулась лбом в пол, — удавлюсь я, если она помрет.

— Встань сию же минуточку, — ответил я, — а то я с тобой и разговаривать не стану.

Мать быстро встала, прошелестев широкой юбкой, приняла девчонку у бабки и стала качать. Бабка начала молиться на косяк, а девочка все дышала со змеиным свистом. Фельдшер сказал:

— Так они все делают. На-род. — Усы у него при этом скривились набок.

— Что ж, значит, помрет она? — глядя на меня, как мне показалось, с черной яростью, спросила мать.

— Помрет, — негромко и твердо сказал я.

Бабка тотчас завернула подол и стала им вытирать глаза. Мать же крикнула мне нехорошим голосом:

— Дай ей, помоги! Капель дай!

Я ясно видел, что меня ждет, и был тверд.

— Каких же я капель дам? Посоветуй. Девочка задыхается, горло ей уже забило. Ты пять дней морила девчонку в пятнадцати верстах от меня. А теперь что прикажешь делать?

— Тебе лучше знать, батюшка, — заныла у меня на левом плече бабка искусственным голосом, и я ее сразу возненавидел.

— Замолчи, — сказал ей. И, обратившись к фельдшеру, приказал взять девочку. Мать подала акушерке девочку, которая стала биться и хотела, видимо, кричать, но у нее не выходил уже голос. Мать хотела ее защитить, но мы ее отстранили, и мне удалось заглянуть при свете лампы-молнии девочке в горло. Я никогда до тех пор не видел дифтерита, кроме легких и быстро забывшихся случаев. В горле было что-то клокочущее, белое, рваное. Девочка вдруг выдохнула и плюнула мне в лицо, но я почему-то не испугался за глаза, занятый своей мыслью.

— Вот что, — сказал я, удивляясь собственному спокойствию, — дело такое. Поздно. Девочка умирает. И ничто ей не поможет, кроме одного, — операции.

И сам ужаснулся, зачем сказал, но не сказать не мог. «А если они согласятся?» — мелькнула у меня мысль.

— Как это? — спросила мать.

— Нужно будет горло разрезать пониже и серебряную трубку вставить, дать девочке возможность дышать, тогда, может быть, спасем ее, — объяснил я.

Мать посмотрела на меня, как на безумного, и девочку от меня заслонила руками, а бабка снова забубнила:

— Что ты, не давай резать! Что ты? Горло-то?!

— Уйди, бабка, — с ненавистью сказал я ей. — Камфару впрысните, — приказал я фельдшеру.

Мать не давала девочку, когда увидела шприц, но мы ей объяснили, что это не страшно.

— Может, это ей поможет? — спросила мать.

— Нисколько не поможет.

Тогда мать зарыдала.

— Перестань, — промолвил я. Вынул часы и добавил: — Пять минут даю думать. Если не согласитесь после пяти минут, сам уже не возьмусь делать.

— Не согласна! — резко сказала мать.

— Нет нашего согласия! — добавила бабка.

— Ну, как хотите, — глухо добавил я и подумал: «Ну вот и все! Мне легче. Я сказал, предложил, вон у акушерок изумленные глаза. Они отказались, и я спасен». И только что подумал, как другой кто-то за меня чужим голосом вымолвил:

— Что вы, с ума сошли? Как это так не согласны? Губите девочку. Соглашайтесь. Как вам не жаль?

— Нет! — снова крикнула мать.

Внутри себя я думал так: «Что я делаю? Ведь я же зарежу девочку». А говорил иное:

— Ну, скорей, скорей соглашайтесь! Соглашайтесь! Ведь у нее уже ногти синеют.

— Нет! Нет!

— Ну, что же, уведите их в палату, пусть там сидят.

Их увели через полутемный коридор. Я слышал плач женщин и свист девочки. Фельдшер тотчас же вернулся и сказал:

— Соглашаются!

Внутри у меня все окаменело, но выговорил я ясно:

— Стерилизуйте немедленно нож, ножницы, крючки, зонд!

Через минуту я перебежал двор, где, как бес, летала и шаркала метель, прибежал к себе и, считая минуты, ухватился за книгу, перелистал ее, нашел рисунок, изображающий трахеотомию. На нем все было ясно и просто: горло раскрыто, нож вонзен в дыхательное горло. Я стал читать текст, но ничего не понимал, слова как-то прыгали в глазах. Я никогда не видел, как делают трахеотомию. «Э, теперь уж поздно», — подумал я, взглянул с тоской на синий цвет, на яркий рисунок, почувствовал, что свалилось на меня трудное, страшное дело, и вернулся, не заметив вьюги, в больницу.

В приемной тень с круглыми юбками прилипла ко мне, и голос заныл:

— Батюшка, как же так, горло девчонке резать? Да разве же это мыслимо? Она, глупая баба, согласилась. А моего согласия нету, нету. Каплями согласна лечить, а горло резать не дам.

— Бабку эту вон! — закричал я и в запальчивости добавил: — Ты сама глупая баба! Сама! А та именно умная! И вообще никто тебя не спрашивает. Вон ее!

Акушерка цепко обняла бабку и вытолкнула ее из палаты.

— Готово! — вдруг сказал фельдшер.

Мы вошли в малую операционную, и я, как сквозь завесу, увидал блестящие инструменты, ослепительную лампу, клеенку... В последний раз я вышел к матери, из рук которой девочку еле вырвали. Я услыхал лишь хриплый голос, который говорил: «Мужа нет. Он в городу. Придет, узнает, что я наделала, — убьет меня!»

— Убьет, — повторила бабка, глядя на меня в ужасе.

— В операционную их не пускать! — приказал я.

Мы остались одни в операционной. Персонал, я и Лидка — девочка. Она, голенькая, сидела на столе и беззвучно плакала. Ее повалили на стол, прижали, горло ее вымыли, смазали йодом, и я взял нож; при этом подумал: «Что я делаю?» Было очень тихо в операционной. Я взял нож и провел вертикально черту по пухлому белому горлу[3]. Не выступило ни одной капли крови. Я второй раз провел ножом по белой полоске, которая выступила меж раздавшейся кожей. Опять ни кровинки. Медленно, стараясь вспомнить какие-то рисунки в атласах, я стал при помощи тупого зонда разделять тоненькие ткани. И тогда внизу раны откуда-то хлынула темная кровь, и мгновенно залила всю рану, и потекла по шее. Фельдшер тампонами стал вытирать ее, но она не унималась. Вспоминая все, что я видел в университете, я пинцетами стал зажимать края раны, но ничего не выходило. Мне стало холодно, и лоб мой намок. Я остро пожалел, зачем пошел на медицинский факультет, зачем попал в эту глушь. В злобном отчаянии я сунул пинцет наобум, куда-то близ раны, защелкнул его, и кровь тотчас же перестала течь. Рану мы отсосали комками марли, она предстала предо мной чистой и абсолютно непонятной. Никакого дыхательного горла нигде не было. Ни на какой рисунок не походила моя рана. Еще прошло минуты две-три, во время которых я совершенно механически и бестолково ковырял в ране то ножом, то зондом, ища дыхательное горло. И к концу второй минуты я отчаялся его найти. «Конец... — подумал я, — зачем я это сделал? Ведь мог же я не предлагать операцию, и Лидка спокойно умерла бы у меня в палате, а теперь она умрет с разорванным горлом, и никогда, ничем я не докажу, что она все равно умерла бы, что я не мог повредить ей...» Акушерка молча вытерла мой лоб. «Положить нож, сказать: не знаю, что дальше делать» — так подумал я, и мне представились глаза матери. Я снова поднял нож и бессмысленно, глубоко и резко полоснул Лидку. Ткани разъехались, и неожиданно передо мной оказалось дыхательное горло.

— Крючки! — сипло бросил я.

Фельдшер подал их."Я вонзил один крючок с одной стороны, другой — с другой и один из них передал фельдшеру. Теперь я видел только одно: сероватые колечки горла. Острый нож я вколол в горло и обмер. Горло поднялось из раны, фельдшер, как мелькнуло у меня в голове, сошел с ума: он вдруг стал выдирать его вон. Ахнули за спиной у меня обе акушерки. Я поднял глаза и понял, в чем дело: фельдшер, оказывается, стал падать в обморок[4] от духоты и, не выпуская крючка, рвал дыхательное горло. Всё против меня, судьба, — подумал я, — теперь уж, несомненно, зарезали мы Лидку, — и мысленно строго добавил: — Только дойду домой и застрелюсь...» Тут старшая акушерка, видимо, очень опытная, как-то хищно рванулась к фельдшеру и перехватила у него крючок, причем сказала, стиснув зубы:

— Продолжайте, доктор...

Фельдшер со стуком упал, ударился, но мы не глядели на него. Я вколол нож в горло, затем серебряную трубку вложил в него. Она ловко вскользнула, но Лидка осталась недвижимой. Воздух не вошел к ней в горло, как это нужно было. Я глубоко вздохнул и остановился: больше делать мне было нечего. Мне хотелось у кого-то попросить прощенья, покаяться в своем легкомыслии, в том, что я поступил на медицинский факультет. Стояло молчание. Я видел, как Лидка синела. Я хотел уже все бросить и заплакать, как вдруг Лидка дико содрогнулась, фонтаном выкинула дрянные сгустки сквозь трубку, и воздух со свистом вошел к ней в горло; потом девочка задышала и стала реветь. Фельдшер в это мгновение привстал, бледный и потный, тупо и в ужасе поглядел на горло и стал помогать мне его зашивать.

Сквозь сон и пелену пота, застилавшую мне глаза, я видел счастливые лица акушерок, и одна из них мне сказала:

— Ну и блестяще же вы сделали, доктор, операцию.

Я подумал, что она смеется надо мной, и мрачно, исподлобья, глянул на нее. Потом распахнулись двери, повеяло свежестью. Лидку вынесли в простыне, и сразу же в дверях показалась мать. Глаза у нее были, как у дикого зверя. Она спросила у меня:

— Что?

Когда я услышал звук ее голоса, пот потек у меня по спине, я только тогда сообразил, что было бы, если бы Лидка умерла на столе. Но голосом очень спокойным я ей ответил:

— Будь поспокойнее. Жива. Будет, надеюсь, жива. Только, пока трубку не вынем, ни слова не будет говорить, так не бойтесь.

И тут бабка выросла из-под земли и перекрестилась на дверную ручку, на меня, на потолок. Но я уж не рассердился на нее. Повернулся, приказал Лидке впрыснуть камфару и по очереди дежурить возле нее. Затем ушел к себе через двор. Помню, синий свет горел у меня в кабинете, лежал Додерляйн, валялись книги. Я подошел к дивану одетый, лег на него и сейчас же перестал видеть что бы то ни было; заснул и даже снов не видел.

Он дико трепал мне нервы. Йа вообще очень спокойная, но вот только мысли о нем не давали сомкнуть глаз по ночам. Хотела расстаться, но никак не могла решиться, все-таки так давно вместе. Да, после его ухода осталась рана, но ничего, пусть, рана заживет. Уходи и не возвращайся. Ни лица, ни пролета, ни двери. В долгий путь по дебрям канализации, дорогой! И прихвати с собой свою кисту, которую ты втихоря от меня давно уже обхаживал, ишь, пригрела мегеру на своей десне. Еще немного, и она имела бы доступ к святая святых- гайморовой пазухе. Покеда, в попе кеда, уважаемый шестой зуб сверху.
Остается снимать швы, детей поровну, тумбочку между кроватями.

Последнюю неделю переслушиваю "Наутилус Помпилиус", который мне сначала не нравился, потом понравился, потом снова разонравился, потом снова понравился, да так, что надолго. Вот и на этой неделе отблеск этого "надолго" дал о себе знать.
Странно, что человек, который писал такие пронзительные, запредельные строки о любви, помер в одиночестве. Это йа о Кормильцеве, соответственно.

Жизнь научила нас тому, что любовь состоит не в том, чтобы не отрывать друг от друга глаз, а в том, чтобы смотреть вместе в одном направлении. (с) Антуан де Сент Экзюпери

Очень люблю Экзюпери. И недолюбливаю Маленького Принца. Возможно, потому, что сдавала на экзамене все степени защиты французского франка от подделок, а на этих банкнотах признаки подлинности стилизованы под образы из книги "МП": барашка, шляпы (слона) или кометы. А Экзюпери клевый, он летчиком был.

тыквица!

Пандемия полностью прекратилась только в 1920 г. Невозможно было определить точное количество переболевших людей. По-видимому, болело не меньше 550 млн. человек, а погибло 20–25 млн. — более 1% всей численности населения планеты того времени, составлявшей 1850 млн. Количество умерших от «испанки» было выше количества погибших на всех фронтах первой мировой войны

Проследнюю неделю смотрю пхильмы о тюрьмах. С перерывами на что-нить более внятное. Если что, йа теперь спец по турецким, французским и гонгконгским тюрьмам. Корсиканцам и арабам. Хитрым азиатам и открытым американцам. Если вдруг кому надо. Ща опухну ) Ретроспектива- "Отображение тюремного быта в синематограпхе", не иначе. Лучше бы вторую банку капусты заквасила.

Странно, сегодня опять целый день помехи в эфире. Все происходит как будто в каком-то замедленном фильме. Там, на экране катится камень, переживая то страх, то печаль, то смешные моменты, катится камень, с тоской в небесах наблюдая. Кометы машут хвостами. Катится камень. Катится камень. Катится камень. Не разбирая дороги, без смысла, без цели, без карты, он, кардинально меняя свои координаты, с дыркой в кармане, катится с места, хочет быстрее других докатиться до финишной ленты, и закричать : "Отпустите меня с этой третьей от Солнца планеты! Мне здесь так тесно, мне здесь так душно, мне надоела на части людьми разделенная суша, я поднимаю глаза, я тоскую по родственным душам, мне здесь так скучно!" Катится камень, мир ощущая вокруг с каждым днем все острей, все живее, катится камень, не в силах бороться с земным притяжением. С камнем на шее. Катится камень. Просто не хочет лежать вдоль дорог у людей под ногами. Катится в воду с моста. И вода разойдется кругами. Над берегами. Ждите цунами

Я конечно, презираю Отечество мое с головы до ног - но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство. © А.С.Пушкин.

Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и <бордели> — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство.
...Я теперь во Пскове, и молодой доктор спьяна сказал мне, что без операции я не дотяну до 30 лет. Незабавно умереть в Опоческом уезде.
Пушкин Вяземскому.

Пришло время, друзья, поговорить о пленке.

Преимущества пленки:
- дает более объемное ощущение кадра, чувствуешь свет;
- не дает расслабиться (на цифровом пхотике можно за вечер сделать 1000 кадров, 20 из них да будут более-менее ничего; пленка- это обычно 36 кадров, это дисциплинирует, толкает к развитию в плане ощущения композиции и требовательности к себе при съемке)

Недостатки пленки:
- брак (белые точечки и черные полосочки в кадре, отвлекающие от основной композиции);
- старые пленочные фотоаппараты (при отсутствии автоматической перемотки стираются белы рученьки в мозоли, можно не успеть перевести кадр, если снимаешь что-нибудь движущееся в режиме реального времени);
- невозможно сразу посмотреть, получился ли кадр чисто технически (опять жы, имеет смысл при репортажной съемке);
- возможно наложение кадра на кадр (ну, это для тормозов типа меня, которые кадр не переводят, с другой стороны, точно так же можно сделать наложением и прикольную какую-нибудь вещь);
- проявка и печать пленки стоят дороже печати с цифровых носителей

Позавчера была на концерте Red Snapper Это английский коллектив, который играет что-то вроде acid jazz с собственным звучанием. По крайней мере, йа себе сам стиль acid jazz представляю именно так, как его играют Red Snapper, но есть мнение, что это вовсе не он. На концерте были использованы живые инструменты, отчасти преломленные через компутерный мозг. Контрабас-барабаны-гитара-саксофон. В каждой композиции практически всегда прослеживается определенная структура, достаточно четко обозначенная тема, но при этом каждый из музыкантов обыгрывает ее по-своему, переплетаясь с другими, но при этом создавая единый материал. Музыка то растекается, то снова собирается воедино. Она то держится на квадратах, то сама по себе течет куда-то.
Коллектив считается клубной группой, и, видимо, не зря. Вживую это, конечно, слушается опхигительно. Выступление проходило в только что открывшемся клубе Milk, который рассмешил тру-индастриал расположением (в просторном ангаре среди каких-то гаражей и шиномонтажных мастерских), зато порадовал хорошим звуком и отличным кислотным освещением, которое, как мне кажется, очень гармонирует с музыкой Red Snapper.
В честь открытия клуба посетителям были предложены бесплатные коктейли на основе кокосового молочка с сиропом и ромом, которые, руководствуясь заветами Форреста Гампа, мы с радостью и продегустрировали в количестве. На разогреве выступала группа Alissid jazz, не сказать, что бы плохая, но как-то не очень вязалась с концертом. Вокал вокалистки был слишком громким. Вот, пожалуй, и все, что я могу об этом сказать, хотя и слушала ее не особо пристально. Тут был пропущенный абзац, котрый затерялся где-то среди единиц и нолей.
Музыка была то медленно и тягучей, то то ускорялась и приподнималась. Людей было достаточно много, не полностью забитый клуб, но в то же время можно было нормально двигаться, видно было, как музыка обволакивает, перетекает с одного зрителя на другого, много было людей, по которым было отчетливо видно, как они наслаждаются концертом, растворяются в звуках. Мне кажется, самим музыкантам концерт тоже понравился. Вообще был и драйв, и какой-то общий порыв, которым от музыки подпитывались зрители, а от зрителей- пхеерические музыканты. Обмен энергией был довольно сильным, много было драйва, но не совсем такого, как "ходи печь-гуляй изба", а несколько другого плана, когда вокруг ощущалась наполенность звуками
Получила большое наслаждение от концерта. Когда буду ехать в белой машине по какому-нибудь хадвею или загорать в джунглях под сенью бамбукового бунгало, в плейлисте будет, помимо всего остального, играть Red Snapper. Отличный коллектив!

<img src="="http://fotki.yandex.ru/users/olen-songs/view/96761/"][img]http://img-fotki.yandex.ru/get/3806/olen-songs.5/0_179f9_c218b47d_L.jpg">

Хочу восстановить йазык. Английский. Расширить и углубить. Что-то йа его подзабыла мощно.
Не знаю, какой сейчас уровень владения йазыком, подозреваю, что Intermediate, жажду в июне сдать на B2- FCE или что-нибудь такого плана. Не очень глубокое, но такое, к чему надо готовиться.

Йазык нужен, чтобы смотреть кино, свободно общаться с евойными носителями, бегло читать статьи в инете.  А то йа его забываю и туплю.

Подскажите, плиз, хорошие курсы по изучению языка с адекватной стоимостью и хорошим уровнем преподавания, готовящие к экзаменам, например, к кембриджским (или еще каким).

Получить именно корочку задачи нет, но сама необходимость подготовки к экзаменам держит тебя в ежовеньких рукавицах. Без ежовеньких рукавиц могу забить, потому что йа безвольная и бесхребетная ))) А так буду готовиться, стараться и стремиться.

А еще сейчас Йоса Стеллинга по "Культуре" показывают. И завтра будут. А ведь он, вроде как, один из моих самых-самых любимых режиссеров. Он клевый, Стеллинг. Посмотрите его пхильмы.
А еще это... ответьте на мой предыдущий пост, если вы его дочитали, а? =) Кракозябру хоть какую-нить поставьте абстрактную )) И пхильмы Стеллинга, посмотрите пхильмы Стеллинга!